Позавидовать мертвым. Litelatula.ru

      Шура Гриф с посредственного похмелья пошел с женой на базар. Он споткнулся на ровном месте и упал головой вниз — как нырнул — сломав или повредив при этом один из шейных позвонков. Операция по этому поводу прошла успешно и через два-три дня Гриф, со шкодной шиной на шее, улыбаясь принимал посетителей и передачи. Когда дежурившая при больном жена вышла поморосить, Шурик дяхнул с очередным визитером беленькой — сколько смог проглотить и ночью умер не просыпаясь.
      ***
      Мне часто снилось что отец, раскладывая резаные фрукты на крыше сарая, как будто бы поскользнувшись, падает на одно колено. Он пытается встать и тут понимает, что это не случайное падение, а смерть. Он беспомощно оглядывается, видит меня, стоящего в саду и огорченно тихо произносит — Вот черт!
      Я зову брата. Мы по лестнице спускаем с крыши уже бесчувственного отца… и тут я просыпаюсь. — Слава тебе Господи, это всего лишь сон!
      Недавно все это мне снова приснилось. Все в точности так же, но проснувшись и обрадовавшись, я вспомнил, что отец умер уже девятнадцать лет назад.
      ***
      Фотокорреспондент Гришка Куляев почувствовал себя дурно на диване в своей фотолаборатории во время полового акта с машинисткой вечерней газеты Наташей И. которая при этом сильно испугалась и расстроилась. Ведь ей пришлось вызывать потерявшему сознание сотруднику скорую помощь и объяснять сторожу и нагрянувшей администрации — каким образом она — в выходной день и в нетрезвом состоянии оказалась на диване инвентарный номер 187/4 в компании с (мягко говоря) обнаженным передовиком производства Г.Куляевым.
      Гришка тогда выкарабкался. Он умер через восемь лет, раздавленный гусеничным трактором неподалеку от отцовского дома, при неизвестных обстоятельствах.
      ***
      Не повезло. Мы пришли на нарынскую таможню в обеденный перерыв. Пришлось ждать на широкой веранде достраиваемого здания, где возился с ацетиленовым генератором зачуханый сварщик.
      — Смотри — сказала глядя на него моя коллега Асель Оторбаева — это наверно единственный и последний русский здесь! Она вошла в помещение и я видел сквозь окно, выходившее на веранду, как она принялась куда-то названивать, воспользовавшись телефонным аппаратом, находившемся прямо на подоконнике.
      Ко мне, тем временем подошел зам. начальника таможни и сообщил что начальник уже вызван и сейчас подъедет. Мы стали лениво беседовать на общие темы.
      В это время раздался потрясающий взрыв. Мне показалось что на меня обвалилась крыша. Я упал и беспомощьно ворочался на полу, пытясь подняться на ноги. Рядом со мной такие же безуспешные попытки предпринимал заместитель начальника.
      Наконец нам удалось подняться. У меня в голове гудело. Я не мог понять травмирован я, или нет. Стекла в окне, за которым только что стояла Асель были разбиты. Самой ее видно не было. Так же не было уже на веранде ни русского сварщика, ни ацетиленового генератора. Я побрел в комнату, посмотреть что с Аселькой. Она лежала поперек дивана усыпанная битыми стеклами и из ушей у нее текла кровь. Наклонившись над ней, я убедился что она жива и стал ее шевелить.
      — Что это было? — Спросила она, переходя в сидячее положение и отряхиваясь.
      — Не знаю. Кажется взорвался газовый генератор.
      В проеме двери появился заместитель начальника таможни. Он шагнул в комнату, но тут же пошатнулся и стал валиться. Я подскочил к нему, поддержал. Сзади еще кто-то подошел и повел его на улицу. Мы тоже побрели следом. На месте взрыва не было даже крови. Сварщика разорвало на части. Фрагменты его тела стали встречаться только на расстоянии двадцати-тридцати метров от эпицентра. Внутри веранды его остатков почему-то не было видно.
      Мы сели в машину и тут же уехали в Бишкек. Асельке было плохо. Она плакала и всю дорогу говорила о том, что ее дочь могла сегодня осиротеть. Вечером она позвонила мне домой и сообщила, что зам. начальника таможни умер от внутреннего кровоизлияния. Оказывается осколок генератора попал ему подмышку и прошел по дуге вниз, порезав все встретившиеся на пути до таза органы.
      Тогда по мне пробежал холодок. Ведь я стоял с ним совсем рядом! Вполне могло случиться, что осколок, полетев чуть под другим углом, отправил на тот свет меня…
      ***
      Любовь Николаевна Петерсон прожила долгую жизнь. Ее очень любили дети, внуки и правнуки. И она сама очень их всех любила. Последнее время, уже сильно ослепшая и оглохшая, она взяла привычку спрашивать пришедших ее навестить потомков — А ты знаешь сколько мне лет? Девяносто шесть! Какой ужас! В ответ мы все принимались уверять бабушку-прабабушку, что это не ужас, а великое счастье — прожить такую замечательную и долгую жизнь. Мы не хотели понять — что она имела ввиду — Если тебе девяносто шесть, значит уже точно никакого будущего у тебя нет.
      На ночь она закрывала дверь на ключ, два крючка и цепочку. А на стене ее комнаты висел список телефонных номеров написанных пятисантиметровыми буквами и цифрами. Последний год она не могла вставать, или встав с постели падала и что-нибудь себе ломала. Умерла в девяносто восемь…
      ***
      Юра Иванов в свои девятнадцать любил выпить, курнуть травы, перекинуться в картишки по мелочи. У него были больные почки, но он не желал соблюдать диету, считая что жить надо весело — если даже и не долго.
      Однажды, обкурившись он увидел дым над горами — прыгнул в канализационный люк и кричал оттуда прохожим — Прячьтесь! Атом взорвали!
      Занятия в институте он пропускал регулярно, но на экзаменах никто из преподавателей не мог поставить ему меньше чем «отлично» — потому что знания его, каким-то образом, значительно превосходили ВУЗовскую программу.
      Умирал он в течение недели в больнице в страшных мучениях. Нефрит, или что-то еще такое…
      ***
      Константин Анпилогов получил удар ножом в сердце после праздничной демонстрации 7 ноября 1965 года. Убийца, сосед потерпевшего, Борис Половников, по кличке Косой, объяснил свои действия местью за разрушенный Анпилоговым просторный шалаш, в котором местные подростки собирались, чтобы интимно попить винца и побренчать на гитаре. Косой освободился из-под стражи «по звонку» добросовестно отторчав свои десять лет. Через два года после этого, он сам был убит и втихоря закопан в районе правительственных дач на берегу реки Ала-Арча — другим своим соседом — Валеркой Бессоновым которого друзья предпочитали называть Бесом. Про это убийство публика так и не узнала. Уголовное дело заведено не было.
      ***
      На кануне своей смерти Иван Маркович Соловьев вдоволь выпил домашнего вина, был весел, плясал со своим маленьким внуком Мишей. Утром жена не смогла его разбудить. Он лежал на спине, закинув руку за голову и слегка улыбаясь. Нина Васильевна ничего не могла понять и даже позвонила моей матери — Надежда Андреевна! Иван Маркович, не знаю, не хочет просыпаться…
      Незадолго до этого Иван Маркович стал делать записи в своей сберегательной книжке, в которой на счету уже несколько лет числился остаток — рубль пятьдесят. Маркович записывал — Такого-то внесено тысяча сорок рублей, такого-то — пятьсот шестьдесят…
      Когда вклады перевалили за десять тысяч, он стал показывать свой финансовый документ приятелям на работе — Вы думаете — Маркович вино пьет — простак! А денюшки-то вот они!
      После похорон его жена Нина Васильевна это богатство в одном из костюмов покойного.
      — Два автомобиля «Жигули»! — Вдова поспешила в сберегательную кассу. Объяснения администрации о не действительности всех записей о вкладах, за исключением: «Рубль пятьдесят» — она расценила, как попытку украсть у нее деньги. Долго еще обивала она пороги милиции, прокуратуры, партийных и советских органов…
      Умерла она, на много лет пережив мужа, от хронического истощения и перелома шейки бедра, устроенного ей родной дочерью, сбросившей Нину Васильевну с кровати — Опять обосралась! Все жрешь, жрешь!.. Ссука!
      ***
      Сначала в Москву уехал мой младший сын с женой. Потом мой старший брат…
      Его жена выехала из нашего родительского дома, увозя с собой нашу матушку и поселив в нем жильца Андрея — чтобы кормил собаку и вообще для порядка…
      Я зашел туда однажды — двадцать третьего февраля — будучи под определенным градусом.
      Андрей оказался очкастым молодым компьютерным человеком, может быть на пару градусов полегче моего…
      Он с удовольствием согласился на предложение выпить и мы занимались этим некоторое время — дня два, или три… Когда закончились деньги, я ушел. Через два месяца мне сообщили по телефону, что над воротами матушкиного дома вот уже четвертый день не гаснет электрический фонарь, а по стеклу окна ванной комнаты В бесчисленном количестве ползают громадные черные мухи. Пришлось ехать — смотреть. У дома уже стояла труповозка и два казенных мил-человека одевали на хари противогазы, готовясь ходить за телом. В доме стояла потрясающая вонь. В ванной комнате валялся свороченный унитаз, роились гигантские мухи, а в самом корыте — варился в червях голый и черный Андрюша. Его мошонка и некоторые другие части кожи настолько прилипли к эмали что их в дальнейшем не представилось возможным отскоблить и ванну пришлось выбросить… В большой комнате стоял наполовину выпитый литровый пузырь водки и несколько пустых грязных тарелок из-под закуски. Самой пищи в доме не обнаружилось.
      Собака, оборвав цепь сбежала…
      1.
      Чужие неприятности пролетают мимо меня во мраке шишкастыми глыбами конгломерата. Свои — ударяют сзади по затылку. Прячутся вне зоны периферического зрения и неожиданно ловко бьют в висок. Но самые неприятные неприятности дерзко видны издалека — более того я сам провоцирую и вызываю их появление! Они летят прямо в лоб и попытки увернуться от них смехотворны. Они корректируют траекторию своего полета даже в самый ничтожный последний момент и точно поразят цель.
      С некоторых пор я стал замечать, что стоит мне как следует набухаться, как в мире происходят самые особенные катастрофические события. Однажды я валялся в отрубе неделю, а когда очухался — оказалось что самолеты, управляемые террористами уничтожили башни-близнецы в Нью-Йорке.
      В следующий раз затонула в Баренцевом море атомная подводная лодка Курск с экипажем… Губительные ураганы и цунами зачастили пропорционально развитию моего алкоголизма. Я стал замечать эту связь, тревожиться и пугаться. Мои близкие заметили это тоже. То и дело стало слышно — Гляди-ка! Опять самолет разбился!
      Только Женька сорвался… Все — трупы… никто не спасся.
      Когда я в первый, или второй только раз готовил фоторепортаж из родильного дома, сначала меня больше всего поразили страх и страдания мамочки. Но потом, когда все уже было кончено и зародыш благополучно воцарился на этом свете, старая ( или сказать опытная?) акушерка, угощая меня кофе сказала — Знаете что меня больше всего поражает всегда? То, что появляется такая вот крохотулька, а у нее уже все на ладони написано. Вся судьба! Мы только не можем прочесть. И ведь это только хироманты так разрекламировали линии руки… Но если бы кто-то смог понять закономерности расположения всех линий на теле, всех бугров, впадин, родинок, значение колорита глаз и тембра голоса, То можно было бы узнать про будущее человека все… вот только позволило бы это хоть что-нибудь подправить?
      Знаете, это как раньше дактилоскопия считалась идеальным инструментом идентификации. А потом криминалисты обратились к сетчатке и роговице глаза и наконец к ДНК… Только слово «Наконец» вряд ли дееспособно. То что сейчас «Наконец» -завтра покажется лишь наивным приближением к азам истины.
      — Еще неизвестно — стоит ли так глубоко препарировать перспективы личности — вставил я не очень то к месту, просто — чтобы подтвердить свое участие в беседе.
      -Человечество обречено на развитие мировоззрения. Но и на нашем скромном уровне уже интуитивно понятно что каждый рождается для чего-то. Большинство — для банальной судьбы: воспитание, какое-то образование, спаривание, размножение, работа, семья, финтифлюшки, смерть. Кто поярче, кто — поскромнее. Некоторые рождаются для взлетов и падений, кто-то всю жизнь в эйфории, кто-то нянчит в себе суицид… Но главное — что судьбы определены и роли расписаны., хоть это и попахивает серой!.. и безумием. Душевные ресурсы, кстати тоже: есть люди у которых одна душа на сто, или на тысячу, есть такие у которых одна душа на троих, или пятерых. И есть избранные — великодушные, у которых одна целая душа на каждого. Им для самоутверждения не нужно собираться в толпу… Но я с вами заговорилась! Там у нас еще одна мамочка на подходе… Будете фотографировать?
      — Конечно буду!
      Вторую роженицу уже вели под руки двое медсестер. Еще одна несла перед ней капельницу.
      В родильном зале все еще находилась только что разрешившаяся от бремени женщина. Она лежала на столе-каталке и ждала когда операционная сестра закончит ей штопать тело между ног. Малыша уже унесли и на лице мамки читалось невероятное облегчение и усталость.
      Новенькую подвели к соседнему эшафоту, уложили. Она была еще совсем девчонкой. Пятнадцать лет, как мне потом сказали. Вполне, впрочем, сформировавшаяся с милым, приятным лицом. Она вела себя спокойно и адекватно реагировала на все советы и команды врачей. Я, стараясь не глядеть на эпицентр, окруженный широкой полосой йодной блокады, делал свои карточки.
      Когда женщина рожает, она настолько поглощена процессом, что ей обычно и в голову не приходит поинтересоваться — что это за чудила с фотоаппаратом вертится здесь не по делу. Наверно считается что раз фотограф в белом халате — значит он снимает для медицины…
      Эти роды прошли за пятнадцать минут. И когда младенца положили мамочке на живот, чтобы он сам приполз к молоку, она повернулась ко мне с довольной улыбкой — Это будет в газете? А в какой? А за какое число?
      2.
      Судьба иногда демонстративно принимается жрать человека. Я видел такую атаку.
      У нас работал водителем Василий Андреевич — крепкий, но уже серьезно пожилой мужик. У него было два сына Виктор и Саша.
      Саша — спортсмен и пожарный, Виктор посиживал за мордобитие.
      Вот однажды Саша на тренировке с другом в спарринге получает удар ногой в затылок. Бой продолжаться не может. Саша присаживается отдохнуть на скамейку и через несколько минут умирает. Сильный мужик Василий Андреевич, похожий на боевика-мафиози из гангстрского фильма — плачет как обиженное дитя. На похоронах лучший Сашин друг и убийца падает перед Василием Андреевичем на колени, тоже плачет и просит забить его до смерти…
      Проходит пол года и из тюрьмы возвращается старший сын — Виктор. Василий Андреевич падает на мослы перед своим начальством и устраивает его на работу в газету — водителем. Новая иномарка, жена, сын, дом…
      На работе Виктор сосредоточен. Говорит о Боге, карме и грехе. О табу.
      — Я знаю чего я не должен делать, что мне запрещено… Я не должен реагировать на агрессию и никогда не поддаваться эмоциям, гневу. Нельзя поддаваться на провокации…
      И он действительно очень сдержан. На работе им довольны. Но проходит два года и в один злосчастный день Виктор приходит на работу пораньше, садится на «свою» машину и уезжает в неизвестном направлении. Отца посылают на его поиски. Василий Андреевич пригоняет машину в гараж, а Виктор арестован.
      Года полтора назад он привел домой собутыльника, который попросился пожить некоторое время, пока не решатся какие-то его проблемы. Виктор благородно согласился, но скоро застал свою жену с новым корефаном на месте преступления.
      Пришлось пойти во двор «поговорить». Во время этого разговора Виктор нанес обидчику удар здоровенным рашпилем в область ключицы так, что инструмент почти целиком вошел в грешное тело. Во дворе же была вырыта достаточно глубокая вертикальная яма в которой поверженный враг стал на длительную стоянку.
      Покончив с этим, Виктор стал воспитывать жену. И делал это потом регулярно с настойчивостью и трудолюбием не сомневающегося в своей правоте человека. Супруга пыталась раскаиваться, всячески угождать любимому. Но все же пришла наконец к выводу что нет лучшей защиты, чем нападение и принялась угрожать Виктору разоблачением. Безутешный муж на это ответил еще большим семейным террором. Через некоторое время, в пылу полемики Витя не выдержал и засаживает в жену все тот же злополучный рашпиль, до полной остановки всех жизненных процессов. Во дворе появилась еще одна глубоко вертикальная яма с еще одной постоялицей.
      Как нашли? Кто-то стукнул, с кем Виктор поделился своими мыслями под простую закуску. Как рецидивисту — ему засветили вышак.
      Василь-Андреевичу была предложена альтернатива: Тридцать тысяч вечнозеленых — за тридцать лет тюрьмы вместо казни
      Василий Андреевич посчитал: нужно продать свою квартиру, свою новую машину, Витькин домик в деревне, и дом матери — тогда хватит. Потом всем придется переехать в  двухкомнатную квартиру к Сашиной двухдетной вдове — в бетонный микрорайон. А через тридцать лет туда придет жить еще и семидесятилетний Виктор…
      Василий Андреевич от альтернативы отказался. Даже на свидания со старшим сыном ходил всего дважды — о чем говорить? Только на Витькин день рождения отцовское сердце не выдержало — собрал он разнообразную передачу и побрел к заветному окошку. Но в шарашке ему сказали что сын его больше в списках не числится — приговор приведен в исполнение.
      Всего через несколько месяцев был введен мораторий на смертную казнь…
      3.
      Я спросил у лишенного рук и ног инвалида — какие страдания по его мнению хреновее — физические, или душевные.
      — Конечно, когда душу дерет — страшнее — не задумываясь ответил калека. — К физической боли быстро привыкаешь, а если она становится невыносимой — наступает шок и ты вообще ее перестаешь воспринимать, или теряешь сознание. Я вон сколько операций разных, да перевязок пережил и ничего… А вот то что вся эта лажа по моей собственной глупости произошла — простить себе не могу и примириться с этим не в силах. Такая заноза!
      Я заблудился зимой в дачном поселке в лесу: столько домов одинаковых… У меня в сумке была еда и несколько литров водяры. Был я уже достаточно бухой чтоб ничего не бояться. В поисках дома своих приятелей я стучался во всякие двери — куда занесет. Ко мне выходили люди, задавали вопросы, но я не мог ничего толково им объяснить — я даже не знал фамилий своих кентавров, их телефонов, где они работают, вообще ничего про них не знал, кроме того что мы условились провести эти выходные весело… Мне давали разные советы, но переночевать никто не позвал. Наверно я выглядел не слишком респектабельно. Наконец я устал и решил что переночую в лесу у костра. Насобирал веток, разного мусора, зажег. Достал пожрать и выпить — устроил, короче себе одинокий экстаз. В основание костра я положил два толстых, коротких бревна, чтобы на долго хватило. .. Потом меня нашли зажаренным на углях. Одна нога у меня полностью сгорела до бедра. Но другой были локальные ( раньше я и слова такого не знал!) глубокие ожоги.
      К тому же я отморозил себе обе руки наглухо. У меня оказались закатанными рукава — видимо жарко было…
      Строгали меня, как Буратину. То в одном месте подкромсают, то в другом — подрежут… Сто раз! Но боль эта меня не мучила. Я хотел бы чтобы было еще в тысячу раз больней, за то что я ни за хрен собачий свою жизнь разрушил, но чтобы потом весь этот ужас оказался просто дурным сном.
      Я ведь был костоправом. Из любого металлолома мог тачку на продажу сделать. Деньжата у меня не переводились и девочка клеевая позволяла делать ей приятные вещи… Просто сердце разрывается! Голова лопается — не передать.
      Я подумал, что мои крушения значительно мельче бывают. Вспомнил, как однажды приехал в командировку в Тык-Мык и еще даже не устроившись в гостиницу, познакомился с пареньком, который пообещал показать Шамсинское ущелье и барсолова на деревянной ноге. Набрав вожки и хлеба почти на все мои деньги, мы отправились в путешествие, но добрались только до микрорайона в котором жил свою жизнь мой новый друг. Там мы провели недельный алкогольный марафон и я перезнакомился со всеми местными алкашами, научившись пить все что наливают. Это была бы потрясающая тема в эпоху разгула гласности, но до перестройки еще надо было дожить. тепрь же мне предстояло вернуться в редакцию с пустыми руками и как-то объяснить это. И когда я наконец выдернул себя их трясины пьянства, и автобус повез меня восвояси, я всю дорогу мечтал о том, чтобы самолет, сорвавшись с небес, рухнул на оседланый мной лобщественный транспорт. И чтобы все погибли… нет — погиб я один, а всех остальных просто бы изувечило. А автобус все ехал и ехал. Я мечтал уже о банальном дорожно-транспортном происшествии, с ломанием ног и пригвождением к постели. В палату заходит главный редактор фотохроники Валерий Васильевич Морев и чуть не плача, говорит — Женя, Ты… как на посту, как на посту!.. Из Москвы звонили… сказали что высылают тебе персонально новый комплект аппаратуры, Женя… с мотором… и инвалидную коляску…
      4.
      Я знаю что есть волшебные слова. Если хочешь хорошенько побухать — объяви всем что завязал. При этом повторяй маниакально чудодейственную формулу — Я НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ВЫПЬЮ СПИРТНОГО!
      Эффект стпроцентный и концентрированный — обеспечен. Тебя напоят, выебут, ты просадишь все неизвестно откуда взявшиеся нормальные деньги…
      Когда вся моя родня, один за другим, эмигрировала в Москву и ближнее подмосковье и стала манить меня за собой, я заявил что не уеду из Бишкека — пока меня не вышвырнут с работы.
      А время-то было революционное. Первый и троекратный президент страны сбежал, бросив пожитки, прямо с чрезвычайного совещания, происходившего под шум каменного восстания 24-го марта.
      Повстанцы и сами наверняка не ожидали, что им так легко удастся войти в дом президента и правительства. Если бы им навстречу выпустили одного-единственного пьяного прапора с автоматом — восстание разбежалось бы после первой же очереди. Но прапорщику не дали ни водки, ни автомата. Революция победила.
      После двух ночей погромов и мародерства — столица Киргизов поджала хвост, как хором изнасилованная сука. Я работал в проправительственной газете, пренадлежащей зятьку бежавшего президента. Мы с коллегами хорошо понимали что нас скоро вытряхнут из редакционного гнезда, тем более что оно принадлежало раньше лидеру оппозиционной прессы. Однако Хозяин решил вести себя законопослушно и пройти через все необходимые судебные процессы, чтобы получить в руки законные решения, которые в будущем оградят его от обвинений и посягательств. Даже было сказано, что кроме самых рьяных президентских членососов, толпа может работать спокойно и рссчитывать на амнистию.
      В те дни появилась юмористическая традиция снова и снова захватывать беззащитный Белый Дом. Люди каждого занюханного оппозиционера, считали делом чести отметиться в цитадели власти. Они приходили, брали штурмом ворота. Взбегали по мраморным лестницам внутри здания на два-три этажа, гадили на мягкую мебель в интерьере и удалялись.
      17-го июня меня послали снимать одно из таких глумлений. Я ошибся, или чего-то не расслышал… Оказалось это был «наш» контрреволюционный мятеж. Я, как представительпрессы свергнутой власти должен был изобразить атакующих героями, а вставших на защиту забора — беспринципными извергами. Я же выразил в снимках свою чисто пацанскую позицию и честно передал ублюдочность наемных боевиков и свою искреннюю симпатию по отношению к представителям охраны порядка, которые на этот раз создали прецидент, проявив жесткость и сдунув бунтовщиков с площади слезоточивым газом.
      Разумеется главный редактор меня не понял и заодозрил в сговоре с кентами из оппозиционной прессы, с которыми я не прекращал якшаться. Я был обвинен в предательстве на основании распечатки телефонных звонков из редакции, в которой значилось что кто-то дважды разговаривал с вражеской прессой из фотоофиса вечерком 17-го июня. Напрасноя оправдывался и призывал свидетелей, которые видели что уже в пол пятого 17-го числа я был в зюзю пьян и ушел из редакции с Любой из отдела кадров.
      Мне было предложено уволиться. А когда я отказался — охрана получила задание поймать меня с поличным в поддатом состоянии, составить акт и рапорт, чтобы создать законные основания для увольнения по статье.
      Я не заставил себя долго ждать, тем более что в соседний ларек завезли очень вкусное черносмородиновое вино на розлив…
      Итак я уволился. Оставалось только сдержать свое слово и ехать в Москву. Однако семья, узнав об обстоятельствах моего увольнения заартачилась и стала на довольно прохладную позицию. Особенно наша позапрошлая жена, которая даже предложила организовать мне общественную пенсию в двести американских долларов в месяц и бралась проследить чтобы эти деньги вовремя и регулярно поступали в мой карман, с условием что я останусь подальше. Но мне нечго было делать в Бишкеке и я писал сыновьям грустные письма, до тех пор, пока не было решено — приезжай!
      Вопреки законам жанра — последние два месяца перед отъездом я провел в тотальной трезвости. И даже не выкатил отходную своим корефанам. Я был сосредоточен, настроен на успех и жаждал мстительно-глумливой реабилетации.
      5.
      Большую часть жизни я придерживался самодельного принципа: «Можно продать свое время за деньги, но ни за какие деньги нельзя его потом купить.» Из этого следовало что в жизни следует профессионально заниматься только любимым делом, которое и так доставляет тебе удовольствие — даже и без зарплаты. Для меня это была фотография. И поэтому я не слушал советов сестрицы, которая советовала мне не брезговать ничем и соглашаться на любую работу, хотя бы, например — на стройке. Ведь мне уже пятьдесят два! Не возраст Д,Артаньяна, котрый завоевывал Париж в восемнадцать. Но я стал искать работу по специальности, хотя такая все никак не подворачивалась. Я чувствовал себя иждевенцем, месяц за месяцем живя за счет старшего сына в его съемной квартире в которой находилась и моя позапрошлая жена. Меня разместили на раскладушке на кухне между газовой плитой и холодильником. Стратегически важное место! Но главное — «Свой угол!» Ведь в первую ночь мы с позапрошлой женой попытались спать вместе. Всю ночь она жестко и бесцеремооно тыкала меня локтем в тело и требовательно командовала — Перевернись! — После этого, почти сразу же она принималась храпеть, так что заснуть удавалось с трудом. И только провалившись к Морфею, я ощущал новый неприятный толчок, сопровождаемый злым — Перевернись, ты храпишь!
      Эта женщина, с которой мы создали двух замечательных сыновей, всю жизнь проработала агономом-озеленителем, командуя над очень сложным контингентом. В ее распоряжении обычно находились отпетые алкаши и отсидевшие срок зэки. Поэтому голос у нее был командирский, а повадки — агрессивные. Не со зла, она приносила это домой — ничего не поделаешь — Такая работа! Я привык подчиняться её командам, поскольку, хотя я и не был зэком, но — хроническим алкоголиком — однозначно. Мы прожили вместе так много лет! Ведь мы были одноклассниками… знали друг-друга, как облупленных и всегда наши положительные взаимные чувства были тем сильнее, чем большее расстояние нас разделяло. Теперь нас разделяла по крайней мере стена!
      Поиски работы в Москве начались с интернета. Я коллекционировал адреса потенциальных работодателей, кое-кому звонил, предлагая встретиться чтобы посмотреть мои фотографии, а между делом мыл посуду, ходил за продуктами и готовил пищу. Тут тоже была маленькая особенность — колбаса и сыр, которые я приносил в холодильник, обязательно оказывались не тех сортов, которые приемлила наша позапрошлая жена. Блюда, которые я готовил, оказывались слишком острыми для нее, переваренными, или недожаренными — в зависимости от обстоятельств. Точно так же мне не повкусу была еда приготовленная ею. Сын лопал то что дадут и говорил — Спасибо. Время шло, а работа все не находилась. Я встречался с бильдредакторами, которые благожелательно рассматривали мой портфолио, но потом сообщали, что в данный момент штатное расписание заполнено, а работать внештатно, я конечно могу, но… и следовало какое-то но. Например мне говорилось что — … У меня своих шестеро! Места в газете мало, так что особой надежды опубликоваться — у внештатника нет. Я полюбил выходные дни, потому что можно было со спокойной совестью переносить свое бездействие — офисы сегодня не работают. Можно было с наслаждением гулять по городу, делая новые снимки и не думая о своей беспонтовости. Можно было даже показать эти снимки родне и услышать комплимент — Классные карточки. Даже наша позапрошлая жена говорила что ни грамма во мне не сомневается — я найду работу — нужно только немного потерпеть. Ведь у меня не было тогда ни гражданства, ни паспорта — так что официально устроиться на работу я все равно пока еще не мог. Все же постепенно нашлась дышащая на ладан газета «Россия» с рекламируемым тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, который на самом деле не превышал наверное и двадцати тысяч. Кроме того мои снимки брало РИА «Новости», складывая гонорар на депонент до тех времен, когда я смогу легализоваться. Проклятая эмиграция! Бывали некоторые шабашки, которые находил для меня млвдший сын. То пятьдесят, то сто долларов, то двести… Наконец он нашел мне и работу. Это был журнал «Солдаты отчизны» — довольно толстенький и с большим колличеством иллюстраций. Заруливали печатным органом земляки из Киргизии, хотя над ними в туманной вышине, невидимые, существовали таинственные боссы от щедрот которых я и получил для работы «дорогущую» профессиональную камеру. Слово « Дорогущая» применяется по отношению к фотоаппаратуре на самых разных широтах. Это поистине интернациональное определение. Причем используется оно почти независимо от стоимости самой аппаратуры. Две тысячи, пять, или десять тысяч долларов… Потому что администраторы СМИ вообще никогда не могут понять — как это фотоаппарат может стоить дороже компьютера?
      В моем случае, когда мне был дан намек на то что покупка аппарата в принципе возможна, я сотавил две калькуляции. В первом списке у меня фигурировал самый на тот день дорогой фотомонстр Canon EOS-1 Ds (Mark II) с оптикой и аксессуарами, что вместе потянуло на 13 тыщщ условных единиц. Вторым номером я представил сравнительно не дорогую полупрфессионалку Nikon D-200 со всеми делами весившую в два раза меньше — не многим более шести тысяч у.е. Мой жидовский рассчет был прост — хозяева охуеют от первой суммы и под этим впечатлением могут согласиться на то, на что я в принципе и метил — второй вариант. Их решения я ждал с терпеливой покорностью будучи почти абсолютно уверен, что проект вообще не пройдет. Но однажды в кармане раздался звонок и генеральный Олег сообщил мне что решение принято. Камеру будут драть, но не ту что подешевле, а ту, что подороже! В момент разговора я находился на улице и пошел искать угол, чтобы прислониться и не попасть под колеса бушующего московского транспорта. Пришлось звонить младшему сыну, чтобы он меня успокоил.
      Через месяц ОНА была в моих руках. Вернее — ОН, потому что это все-таки был Nikon D2x ведь Canon я планировал лишь для получения отказа. Nikon — тема моей жизни! Если вы не фотограф — вам меня не понять. Тогда просто представте что у вас на боку всегда висит сумка, в которой находится нечто стоящее двеннадцать штук баксов! И это — «нечто» — с одной стороны дает возможность для вашей полной самореализации, с другой стороны, является предметом роскоши и престижа, а с третьей стороны становится постоянной угрозой для вашей жизни и судьбы.
      Все получилось почти одновременно — Я принял российской гражданство, получил паспорт, камеру, работу и мне был назначен «белый» оклад в 700 грин с постоянной индексацией. Наша позапрошлая жена изменила тон голоса и иногда целовала меня в лысинку…
      6.
      Теперь о главном. Когда раньше приезжал в Москву, я бывало ловил на себе заинтересованные взгляды пригожих женщин. Теперь этого не было. Едешь по эскалатору, пялишься на встречные лица, но обратной связи нет.
      Или посмотрит какая-нибудь убитая разочарованием дама, поведет усталым взглядом и всё. А вокруг целуется молодняк. Без особой охоты — просто потому что принято на эскалаторе целоваться… Вообще лица у всех заглохшие.
      Я первое время в пику толпе держался бодрячком и держал на лице улыбку, но скоро понял, что это бессмысленно. Кроме того что меня могут принять за идиота — никаких перспектив. И я вернулся к энергосберегающей мимике.
      Еду и наблюдаю. Раньше в Москве красивых баб больше было, мне кажется. Но и теперь — увидишь избранное и печально станет — это не для меня! Уже — нет. Еще прийдет беспомощьная мысль — Вот превратиться бы сейчас в эдакого молодца, подойти к этой фафе и взять ее под узцы!
      Тут, как нарочно, набрел я на магазинчик «Странные вещи» и купил по случаю книженцию знаменитого Мориса Моментоса: «Выйти из тела», из которой узнал, как душа может перемещаться и даже вселяться в чужие пределы. Просто мечта какая-то! Я, признаюсь всегда думал, как замечательно было бы после смерти не в рай попасть, а летать над землей неприкаянным духом, вселяться в людей и заставлять их совершать невообразимые поступки — хулиганить в общем. Подглядывать, вмешиваться в судьбы… что может быть занимательнее? И вот мне чувак обьясняет правила этой игры. Оказывается и помирать не обязательно. Надо лишь научиться сосредотачиваться на объекте, сливаться с ним мысленно и проникновение осуществляется автоматически! Я, разумеется, этому не поверил, но для шкоды стал наблюдать за людьми и пытаться с ними идентифицироваться. Оказалось довольно забавно. Можно так увлечься — что проедешь несколько лишних станций запросто и прийдется переходить на встречную линию и возвращаться. Что со мной и происходило неоднократно. Через пару месяцев таких тренировок, я почувствовал что меня отделяет от достижения цели преграда настолько легкая, что она может рухнуть в любой момент и пропустить меня в неведомые невероятности.
      Я не ожидал что меня эти упражнения захватят так сильно. Я даже несколько охладел к своей любимой фотографии. Но за это я себя жестоко корил и заставлял выполнять за предательство всякие штрафные работы…
      Тем не менее процесс уже перешел в нерегулируемую фазу и я ничего не мог поделать со своим падением в этот дурман. Перепонка между привычным и неведомым стала таять и становиться все более условной преградой.
      То что еще недавно я уверенно считал невозможным, приблизилось ко мне настолько, что приобрело бесспорную реальность. Я физически чувствовал приближение качественного скачка…
      Не удивительно, что вся эта фигня происходила со мною в метро. Я уверен, что метро — это дьявольское изобретение. Если абстрагироваться и отбросить все аксессуары: поезда, станции и просто представить, как все эти толпы людей несутся роями под землей — стоя, сидя, лежа, как они идут массами, или стоят в человеческих пробках — мороз пробегает по коже! Эта демоническая динамика заставляет вспомнить иллюстрации к дантовскому аду…
      Да это сам ад и есть, если честно… Даже то, как искажается твоя и так не благообразная рожа, отражаясь в стекле вагонных окон и дверей, косвенно свидетельствует о том, кто на самом деле является хозяином в этом безумии. Когда стоишь в ожидании надо рвом устланом рельсами, очень легко представить себя лежащим там внизу и рассеченым, перемолотым многочисленными колесами шайтан-арбы. Когда приблежается поезд, какая-то сила толкает меня в спину, соблазняя сделать решающий шаг и только огромное усилие воли, позволяет каждый раз, до поры-до времени — оставаться стоять на ногах. А когда я слышу, что очередной бедолага упал под колеса метрополитена, я понимающе покачиваю головой, точно зная — каким образом это произошло и кто на самом деле является автором этой драмы…
      Так вот: еду я однажды по своим делам, параллельно оглядывая соседей пассажиров, как вдруг, на Савеловской в дверь заходит настолько потрясающая красота, что у меня в сосудах мгновенно образовался легкий вакуум, преведший к молниеносной, но кратковременной потере сознания. Такая свежая, безупречная! Какие глаза!
      Божественные руки! Умеренная и довольно умелая боевая раскрасска лишь осторожно подчеркивала данное природой совершенство. Остановилась у дверей, повела взглядом по лицам, естественно… Я захотел ее молниеносно! Приблизиться, прикоснуться, почувствовать нежное дыхание. Почему при виде такой лапы не возникает мысль о зловонии изо рта? А вдруг у нее гнилые зубы? Но этого не может быть! Это и есть гармония в ее олицетворении! Если она заговорит, у нее обязательно окажется приятнейший тембр голоса. Если разденется, на ее коже не окажется бородавок и шрамов, и грубых, неуместно растущих волос. В этом можно не сомневаться. Поезд попер дальше, а она осталась стоять у двери, потому что все места были заняты такими обломками жизни как я, наблюдающий за этой конфетой из-за полуопущенных ресниц. Она задержала свой взгляд и на мне…
      на какую-то микросекуду, достаточную для того чтобы дать определение — не перспектива. Потом я заметил, что несколько оптимистичных взглядов она бросила в неудобном для нее направлении — через плечо, для чего ей пришлось поворачивать голову. Я проследил за её взглядом и обнаружил гарного парня, стоявшего как и принцесса у двери, но только соседней. Чтож, конечно! Он был хорош. Из её же породы. Свежий, гад, еще не потертый!
      С большими амбициями… и презрением к старости. Мне очень трудно было заставить себя смотреть не на неё, а на него, но это было необходимо, потому что я принял решение. Вернее — ситуация приняла это решение за меня.
      Итак я смотрел на него, пытаясь понять эту сущьность. Не тренированному должным образом человеку такое не под силу. Я же активно понимал его пласт за пластом. В этом и заключается проникновение. Слить свой эгоизм с его эгоизмом, свой опыт с его незрелостью, преоритеты, отрицания… даже пульсация должна стать синхронной. При этом настолько отвлекаешься от самого себя, что перестаешь ощущать свое тело и естество. Внезапно я обнаружил себя в нём! Внезапно, потому что вопреки своему стремлению, я не мог все же представить себе как это будет на самом деле. А было все просто. Я смог увидеть себя, сидящего по диагонали на право. Тот же эффект что получаешь от дыма хорошей травы, но только без дурмана. Сидит мужик в кожаной кепочке — кимарит. А я, молодой и красивый стою у двери метрошки. Не знаю куда подевалась душа этого парня. Никакого сопротивления я не ощущал. Но я обладал его телом и памятью, как своими.
      Она вышла на Боровицкой, перешла на станцию Библиотека Ленина и вышла на землю возле Кутафьей башни Кремля. Я следовал за ней поняв — провинциалка! Прошла в Александровский сад не спеша, остановилась посмотреть на часового у Могилы… Была первая оттепель ранней весны. Я с удовольствием чувствовал пружинистость «своей» молодой гениталии и, более не откладывая, пошел на сближение. Пошел рядом с ней, когда она уже выходила из чугунных ворот сада, начиная правый поворот к Красной Площади.
      — Здравствуйте! Мы ехали с Вами сюда в одном вагоне метро…
      — Да, я заметила, здравствуйте. — Она замечательно улыбнулась — просто вся расцвела… моя дорогая!
      Её звали Даша, а как же! Моё тело звали Семён, но я похерил это имя и провозгласил свое — Женя.
      Как прекрасно было почувствовать снова в себе молодую энергию! Хоть козликом прыгай! Коленки не болят!
      Я мог бы подробно описать этот великий день, но речь не о нем. Он прошел и закончился сказочной ночью. Может и есть смысл в смаковании таких воспоминаний. Но проблема в том, что они ни чем не отличаются от воспоминаний моей прошлой молодости,от памяти прошлого сна, от воспоминаний вообще. Это все знают. Как передать эти непередаваемые моменты? Это быстрое сближение двух жаждущих тел и душ… У меня ум за разум зашел. Только что проникнув в тело Семена, я проникал его телом в Дашино тело… и душу. С кем она была и кого полюбила? Какие слова говорил бы ей, Даше, Семён? Или слова не имеют значенья? Как должен был чувствовать себя я — паразит использовавший чужое естество, для восприятия божественных ощущений? Все же нас было трое. Мы ласкали друг-друга до полного изнеможения… Я не знаю чем это закончилось. Как Семен обнаружил себя рядом с Дашей в постели. Смог ли он продолжить игру? Я улетел оттуда во сне. И проснулся на кухне в своей раскладушке. Полная амнезия. Я не знал где меня носило, только чувствовал страшное похмелье со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я не мог очнуться и встать. Надо было ехать на съемку — я помнил, но совершенно не было сил! Я спал двое суток. Иногда на кухню заходила позапрошлая жена, или сын. Я отворачивался к стене и придумывал что рассказать, как выйти из положения. На третьи сутки я выбрался в сортир и выпил стакан минералки. Позапрошлая жена обратилась ко мне с вопросом — Что же теперь будет? Ты все обосрал, как всегда! Был на подъеме, получил работу, камеру, что теперь будет?
      Я хрипел, что все будет нормально, что это нечаянный срыв и я приму нужные меры… А если не справлюсь — уеду обратно в Бишкек.
      7.
      На работе все обошлось. Я сказал что сильно отравился консервами. Почему не звонил? Почему не отвечал на звонки? — Было слишком уж плохо. Чуть не подох! — Посмеялись — забыли. Некоторое время Босс подкалывал меня, упрекал в излишней страсти к консервированной рыбе. Потом за работой забылось. Как буд-то и не было. Снова я на подъеме и позапрошлая жена говорит, что хорошо бы заработать на квартиру в Москве… Все это время я продолжал идентифицировать себя со случайными людьми в метро. Я уже знал что МОГУ и не хотел терять своего достижения. Однако теперь меня пугала перспектива преселения души, потому что теперь не возникало ни каких сомнений в том — чем займется неприкаянное мое тело, как только я оставлю его без присмотра. Возникали конечно соблазниьтельные искушения вообще бросить на хер свои телеса и стать вольным путешественником. Но я слишком любил своих детей, чтобы расстаться с ними совсем. Хотя можно было бы с ними подружиться в своем новом обличьи… в общем тут еще надо было подумать.
      А подвернулась командировка в Питер. Я решил быть осторожным, но не воспользоваться такой ситуацией я не мог. После первого рабочего дня, я пошел в ресторан. Вычислил там донора помоложе и побогаче, влился в него и уже после этого, подсел к своему телу за столик, хорошенько его угостил, подпоил и проводил в гостиницу спать. А сам вернулся в ресторан, подцепил хорошую девочку Сашу и провел потрясающую ночь любви. Поутру потихоньку заснул и вернулся домой в свою пожилую тюрьму. Утром было совсем тяжело. Тело не проспалось, а душа — вообще не спала! Этот бурный выброс эмоций тоже ведь утомляет. Крайним усилием воли я заставил себя-таки встать и пойти на завтрак. Моя коллега ждала меня за столом. Она бросила на меня красноречивый взгляд — Как мы будем работать?
      — Все в порядке! — заверил я, сожрал яичницу, бутер с беконом и выпил крепкого чаю. Но все равно весь день я пульсировал между жизнью и смертью. Коллега Лариса несколько раз принималась меня корить. — У вас красное лицо! Это давление! Евгений Дмитриевич, вам совсем нельзя пить! Вы умрете!
      Я вынужден был сказать ей, что этого больше не повторится. Но она все равно заложила меня начальству по возвращении. К тому же я слишком слабо все снял… Были неприятности.
      После питера я держался довольно долго. Я уговаривал себя не чудить. Все это совершенно не серьезно. Если нельзя летать по телам все время, то в одноразовых приключениях нет ни малейшего смысла. Это все равно что помечтать. Вот и мечтай, смотри свои сны, а в тела не лезь! Все равно все так быстро кончается, а потомь остаются проблемы. Но ведь это — игра! Разве можно уйти от неё добровольно? Я чувствовал, что качусь в пропасть.
      Мое старое тело стало для меня обузой. Напрасно я убеждал себя, что главное в жизни — творчество. Что правда только в нем. Надо в него погрузиться и прогнать из головы всякие глупости. Надо, надо, надо…
      И вот босс объявляет мне, что я полечу в командировку в Бишкек. На пять дней! Встречусь с друзьями — я так по ним соскучился! Покажусь им успешный, прогрессивный, оптимистичный. Пусть не думают, что в эмиграции я пропал! Отголоски честности заставили меня все же сказать боссу, что может быть лучше мне поехать снимать фестиваль воздухоплавания в Великие Луки?
      — А вы что мазохист? — спросил Олег Васильевич — Я же знаю, что вы спите и видете поездку в Бишкек! — Я сдался.
      Лететь должны были на военно-транспортном самолете из Чкаловского. А сбор был назначен на шесть тридцать утра на Краснознаменной у старого здания Мин.обороны. Я приехал уже в шесть. Черные тучи стлались над городом. Собиралась гроза.
      Наэлектризованный воздух холодными волнами налетал на людей. Под первые разряды с небес, мы покатили в автобусике на аэродром. Там обычная тоска неизвестности. Вылет — то ли в девять, то ли в одиннадцать… Сидение на скамеечках рядом с поклажей… Подъезжает еще один автобус и выходит из него женщина мечты — прессекретарь генерала Бордюжи капитанша Мохова Валентина… Я беспомощьно оглянулся вокруг. Все такие же уроды, как я. Ни одного потенциала! Но… она же летит вместе с нами! По пути подвернется вариант! Несомненно! Эту женщину я не могу упустить!
      Когда подвезли к самолету, я увидел командира корабля. Это был он — тот парень! Что мог я поделать?
      Из пилотской кабины, куда я -летчик первого класса — пригласил Валентину, я видел свое тело, сидящее в тесной компании. Оно играло в преферанс и пило водку. — Порулить не хотите?- спросил я Валю, гладя её по колену…
      Через четверо суток я очнулся у сватов в деревне. Я лежал на постели. Я знал что потерял оба паспорта — Российский и Киргизский, все деньги, мобильный телефон и трусы. Сват иногда заходил в комнату и брезгливо спрашивал — Может поешь чего-нибудь? Надо поесть…
      Нет, не могу… не хочу — стонал я. 
      — Вспомни где оставил трусы. — говорил сват — Где трусы, там и паспорт.
      Я хотел умереть. Что делать? Я совершенно не знал. Я знал что два дня назад меня разыскали спецслужбы и забрали камеру, чтобы отправить её в Москву. Я был уволен. Звонил младший сын. Сват принес мне телефон в постель. Дорогой голос произнес — Ты заебал! Что теперь делать? Как ты вернешься в Москву? Как будешь жить в Бишкеке? — Ничего я ответить не мог.
      Провалявшись еще пару дней, я поехал в «Вечерний Бишкек». — Может кто-нибудь знает? — Обошел все ларьки и притоны — ничего не нашел. Саша Ким, директор Вечерки, обещал дать объявление в газету.
      Оставаться у сватов я больше не мог и поехал в Токмак к своей младшей жене. Она встретила меня со спокойной неприязнью. Но разрешила пожить «некоторое время» — куда же девать?… — Только трахаться я с тобой не буду!
      В сердце торчала толстая с заусеницами заноза. Алена уходила дежуритьв свою пожарку на сутки, а я оставался в квартире и думал. Думал о том, что просрал свою жизнь. Опозорил перед детьми свое имя. Я мог спокойно превратиться в бесплотную душу и путешествовать по телам наслаждаясь иллюзией жизни, но я не хотел больше иллюзий, хотел настоящего. Но иногда принимаясь рассуждать, убеждал себя, что жизнь все равно окончена.
      Какие у меня перспективы? Стареющий неудачник… Я ходил в интернет кафе и писал грустные письма своим сыновьям. Старший однажды ответил — Как странно! Ты год назад писал сюда грустные письма. Потом приехал в Москву, преодолел трудности, нашел работу, получил камеру и стал преуспевать… На зеркале в прихожей до сих пор висит куча твоих бэйджиков с разных московских событий… но тебя больше нет. Ты снова пишешь откуда-то грустные письма и не можешь сюда приехать. А в шкафу твои вещи… Я не мог смотреть когда по телевизору показывали Москву. Душа рвалась на части. И сердце — тоже.
      В консульском отделе Российского посольства, мне объяснили какие документы мне нужно собрать для получения разрешения на возврщение. Значит вернуться я все-таки мог! Но наша позапрошлая жена, узнав об этом написала мне такую отповедь, что я понял — возвращения блудного отца не будет. Она была непреклонна.
      Жить в Бишкеке я тоже не мог. Меня никуда не брали на работу, а получить киргизский паспорт было невозможно. Для этого необходимо было где-то прописатья. Да, разумеется, обладая умением выйти из тела, у меня была замечательныя криминальная перспектива. Но ненавистна была сама мысль о возможном паразитировании. Проклятая психика! Вот что всегда подводит нас! Она не дает просто жить, пользуясь любыми возможностями. Заставляет соблюдать какие-то правила, просто обезоруживает…
      Дети прислали мне билет на паровоз, с условием, что я поселюсь отдельно. Я получил консульское разрешение и поехал. Три дня пути… столько мыслей, решений и отчаяния. Моя душа устала. Это вполне соответствовало закону о сохранении энергии — я дал ей пережить искусственное «Не положенное» счастье и эмоции и теперь она расплачивалась за это отсутствием желания жить. На меня нашло какое-то окаменение.
      Приехав в Москву, я прямо на Казанском вокзале забрался в тело какого-то веселого чувака, который бодро шел к эскалатору. Понеслось! Я пошел по телам. Я даже пытался реализовать себя творчески в этом. Но больших успехов не получил. В чистом творчестве не было смысла. Оно не было привязано к личности, а пахать на какого-то зомби, раскручивать чужую фамилию — мне совершенно не хотелось. Я просто погряз в разврате. И когда замечал, что физиология очередного моего тела не выдерживает этой гонки, я просто препрыгивал в другое. Я всегда был уверен что такое не может надоесть. Разве можно пресытиться, если у тебя бесконечный физический рессурс? Но душа совершенно устала. Весь этот калейдоскоп сисек и писек стал раздражать.
      Злодействовать я не мог из этических соображений. Забраться в тело босса одного из моих детей и создать для него режим наибольшего благоприятствования я просто боялся — убедившись на практике, что за это все равно прийдется платить и еще не известно как и чем. Может быть поднять самого себя? Вселиться в каког-го то мецената, или проще сделать меценатом любое богатое тело и поднять из сточной канавы тело Женьки Петрийчука — гда он там валяется? Отмыть его, купить самую лучшую камеру, квартиру в Москве, машину, просто много денег дать… Все это уже не поможет. Я погубил свою душу. Она не может больше шевелиться, а не то что взлететь… Ей нужно долго реанимироваться и лечиться. Но для этого нужно вернуться назад в свое тело. А на что тогда жить? Где?
      Это замкнутый круг. Это просто конец.
      Снова наступила зима. Над Москвой висел тяжелый серый кизяк. Я вернулся в свое тело ранним утром. Обнаружил себя лежащим на скамейке в метро. Приподнялся и сел. Что-то чудовищьное я пил вчера. Печень висела над бедром. Подошел поезд и привстав, я глянул на свое отражение в оконном стекле. То что я увидел было ужасно. Невыносимо.
      Поезд ушел, а я так и стоял надо рвом на дне которого смугло блестели рельсины. Вот какой конец! Жаль нельзя увидеть детей, попрощаться… Жаль что я так и не сделал своего главного на этой земле. Что же мне помешало? Что же теперь размышлять? Верно говорят — легче вылезти из жопы, чем понять как ты в ней оказался!
      Справа послышался шум. Я собрал все свои силы. И когда из дыры в стене вылетел громыхающий поезд с веселой надписью «Алтуфьево» -на лбу, я решительно шагнул под колеса, объединив свою душу и тело в этом великом порыве.
      
      
      


Сергей Сергеич
Часто — сидит Сергей Сергеевич на диване, смотрит по телевизору политические новости и гладит кошку за ушками… и еще везде…

Хочешь?
А в эпицентре, при всём при этом, слабая истома и головокружение между ног…

 Вариант
 Это
 Парадокс доступности.
 Жизнь после смерти
 Круговорот меня в природе
 Лёля Макаровна.
 Дедукция
 Миноточку...
 Грустно...
 Заглянуть в глаза.
 Казнь.
 Кардебалет
 Мастерская художника
 Отрицание отрицания
 Промежность
 Простейшие
 Тест
 Подельник Сидоров
 Колорит зимнего юга
 История с Амалией Е.
 Хочешь?
 Таро
 Си бемоль
 Миг судьбы
 Анальный вздох
 Налёт на восток. (быль)
 Пришла родимая
 Касса номер девять.
 Абсолютный процесс
 Штихи
 Композиция Ларцева.
 Интимные мысли
 Детский сад.
 Позавидовать мертвым.
 Сергей Сергеич
 Вежливость королев.
 Борьба со скукой
 Хобби
 Отъеблось.
 Роман века
 Интрига.
 Шапокляк.
 Страх жизни.
 Предновогоднее письмо подружке.
 Засада.
 Производственная тематика.
 Первая любовь.
 Пустое.
 Коллеги.
 Пидараска.
 Пуск.
 Сто лет до бессмертия.
 Катрин.


Евгений Петрийчук ( статистика )    photojohny@gmail.com